Вернувшийся Зайцев не заметил состояния друга и спокойно уселся рядом.

– Старик, – слабым голосом проговорил Ксенофонтов. – Старик… Я это… Деньги нашел.

– Ты что, обалдел от счастья? Мы их уже компотом обмыли.

– Да нет… Я опять нашел…

Зайцев взял бумажку, повертел ее, посмотрел на Ксенофонтова, на то место, где она только что лежала…

– Поздравляю, – сказал он серьезно. – Завидую. За один день найти две такие штучки… Невероятно. Разменять?

– Как?! У тебя в кармане найдется сотня?

– Отпускные получил, – признался Зайцев. – С понедельника я – свободный человек. На, держи… Беру две бумажки, а даю десять.

– А зачем тебе в отпуск крупные деньги? – подозрительно спросил Ксенофонтов.

– Понимаешь, дорога все-таки, легче везти. Каждый грамм на учете. Ладно, мне пора. Если не возражаешь, загляну вечером, а?

– Старик! Я могу только приветствовать подобные инициативы!

– Какой-то слог у тебя казенный, – поморщился Зайцев. – Не можешь просто сказать – буду рад. Заела тебя газета, ох, заела. Много работы?

– Знаешь, много. Каждый день двести строк вынь да положь. А где их взять, эти двести строк, где?!

– Все хороших людей воспеваешь? – беззаботно спросил Зайцев.

– Не только, не только…

– Плохих тоже? – Зайцев шел, сунув руки в карманы, щурясь на солнце и не испытывая ни малейшего интереса к разговору.

– А как же, и плохих тоже. И о них нельзя забывать.

– Что-то не припомню я твоих трудов о плохих людях… Похоже, ты их мне передоверил, а себе оставил голубеньких, розовеньких, сереньких… Как их… Эти… Апыхтин, Жижирин, Фундуклеев.

– Старик! – оскорбленно воскликнул Ксенофонтов. – Я скоро потрясу тебя таким фельетоном, что все твои убийцы померкнут.